Transcript · Russian → English
Surviving a Conflict Zone Experience
The compensation camp wasn't a settlement, it was just a column of cars.
There were hundreds of cars in front of us, and cars behind us.
We weren't allowed to get out of the cars.
They were constantly watching us, observing who was doing what, where, and how.
That is, everything a person does in daily life, we had to do in the cars.
And it was very difficult.
Our legs swelled terribly, and our entire bodies just ached.
So we spent two full days and two nights in this car, just like the other people.
They said that filtration starts from the age of 14.
My sister is 12 years old, so she stayed in the car.
My mother couldn't walk back then, and they just didn't want to bother with her.
And it's a good thing she didn't go through this filtration.
She might not have endured it, and would have just been very frightened by the things we heard.
And when my dad and I came to this filtration, I thought and understood that it would be very difficult for me.
I mean, how can I renounce Ukraine here?
And I will never forget the conversation between two of those DPR soldiers.
"What do you do with people who didn't pass filtration?"
"I shot 10, and didn't count after that—it's uninteresting."
I was left in the first room of this filtration booth.
They took my documents, scanned them, and took my fingerprints.
And they were checking my phone at the same time.
And there were five people in that room, five of those soldiers with weapons.
I was there alone, and it was very scary.
My legs just started to give way when that soldier lying on the mattress said,
"Do you like her? There will be more women ahead, we'll find something."
But in the end, they decided they didn't like me and came to let me go.
How could they let him go? They just pushed Dad out.
And they didn't allow me to wait for my father.
And they said, if you passed, you must go on.
We waited for Dad for 40 minutes.
Of course, later, when we left there, we were told to go to Berdyansk.
And when we reached Berdyansk, Dad told us how he got to the highway.
The questions were highly unpleasant.
And not only about the government, about Ukraine, about the situation,
who he is, what he's doing here, what he's doing next in the world.
And there was even a question, they answered, 'you guess what will happen next'.
That is, we don't know why they asked such questions.
And when they realized the phone was empty and there was nothing to check,
there wasn't even a blue slip.
They started asking who he was and pressing on this question.
They wanted to beat something out of him.
And they didn't like what Dad was telling them.
They started pushing him, and then hit him hard on the head with something.
And he said he didn't remember what happened next.
He only came to on the street.
When we were driving along the Berdyansk route, we passed 27 checkpoints.
It was the same thing at every checkpoint.
But here they didn't ask about filtration anymore.
Apparently, filtration was only needed there.
But when we saw the flag, specifically the yellow and blue flag,
we couldn't believe our eyes.
Dad said that we were very glad, we were happy,
that this might be another provocation,
and we must keep quiet and endure a little longer.
At least a little bit longer.
And when we drove up, they said to us, "Good day," "please,"
"how are you?"
Dad did everything in silence.
Silently showing the car.
And because we were afraid that this might be again
some kind of another transit camp,
where people just get caught in the first seconds.
But when they saw our registration,
and started questioning us in Ukrainian about palianytsia,
he was struck by great horror.
We realized that this was ours,
that we were already on our own land.
Because an occupier cannot speak
such a beautiful Ukrainian language.
And we saw their patches, we saw their uniforms.
And we realized, yes, we are on our own land here.
Even the sky was different there.
It was clear.
There wasn't that dust that just
rises and stays in the air because of the shelling.
And we already had hope
that we could get our lives back on track.
We could go on living.
We deserved this after all those horrors.
We really wanted to live.
End of transcript · 773 words · machine translated
Original transcript (Russian)
Компенсационный лагерь – это не поселение, это была просто колонна машин. Перед нами сотни машин и за нами машины. Выходить с машин было нельзя. За нами постоянно следили, наблюдали, кто что делает, где и как. То есть все, что человек делает в повседневной жизни, мы должны были это делать машинами.
И это было очень сложно. Ужасно оттекали ноги, болело просто все тело. Так мы постояли полные два дня и две ночи в этой машине, как и остальные люди. Сказали, что фильтрация начинается с 14 лет. Моей сестре 12 лет, она осталась в машине.
Мама, она тогда еще не ходила, и с ней просто не стали возиться. И хорошо, что она не попала в эту фильтрацию. Она могла и не выдержать, и просто очень сильно испугаться тех вещей, которые слышали мы. И когда мы с папой пришли на эту фильтрацию, я думала и понимала, что мне будет очень сложно. То есть как я могу тут отказаться от Украины?
И я никогда не забуду разговор двух солдат тех ДНР. Что ты делаешь с людьми, которые не прошли фильтрацию? Застрелил 10, а дальше не считал неинтересно. Меня оставили в первой комнатке в этой фильтрационной будке. У меня взяли документы, отсканировали их, отпечатки пальцев.
И проверяли параллельно с этим телефоном. И там в этой комнате было 5 человек, 5 таких солдат с оружием. Я там была одна, и было очень страшно. Просто стали подкашиваться ноги, когда тот солдат, который лежал на матрасе, сказал, нравится впереди будут еще женщины, найдем что-то.
Но все-таки они пришли к тому, что я им не нравлюсь, и пришли меня отпустить. Ну как отпустить? Просто выдалкнули папу. И ждать отца мне не разрешили. И сказали, если прошла, ты должна идти дальше. Папу мы ждали 40 минут.
Конечно же потом уже, когда мы оттуда уехали, нам сказали ехать на Бердянск. И когда мы уже доехали до Бердянска, папа рассказал, как он пришел на трассу. Вопросы были самые неприятные. И не только про власть, про Украину, про ситуацию, кто, что он тут делает, что он по миру делает дальше.
И было даже вопрос, они ответили, тебе ухаживай, что будет дальше. То есть мы не знаем, зачем ставили такие вопросы. А когда поняли, что телефон пустой, проверять там нечего, то даже не было синьки. Стали спрашивать, кто он, и давить на этот вопрос.
Они хотели из него что-то выпить. А то, что говорил им папа, им не нравилось. Его начали толкать, а потом чем-то тяжело ударили по голове. И он говорил, что не помнит, что было дальше. Он напомнился только на улице.
Когда мы ехали по Бердянскому запросу, мы прошли 27 блокпостов. На каждом блокпосту было одно и то же. Но тут уже про фильтрацию не спрашивали. Видимо, фильтрация нужна была там. Но когда мы увидели флаг, именно жертву закрытный флаг,
мы не могли поверить своим глазам. Папа сказал, что мы очень рады, мы радимся, что это может быть очередная провокация, и мы должны молчать, еще потерпеть. Хотя бы еще немножко.
И когда мы подъехали, нам кажут «добрый день», «без ласка», «как вы можете?» Папа все делал молча. Молча показывал машину. И потому что мы боялись, что это может быть снова
какой-то очередной трассовый лагерь, где люди просто опопадаются в первые секунды. Но когда увидели нашу прописку, и стал нас пытать по рюмку со счетом, веки жаха его поражил.
Мы поняли, что это наше, что мы уже на своей земле. Потому что оккупант не может говорить таким красивым африканским языком. И мы видели их шевроны, мы видели их форму.
И мы поняли, да, мы тут на своей земле. Там даже небо было другое. Оно было чистое. Там не было той пыли, которая просто подпрыгивает и остается в воздухе из-за золота.
И у нас уже появилась надежда, что мы можем наладить свою жизнь. Мы можем жить дальше. Мы это заслужили после всех тех ужасов. Мы очень хотели жить.
