Surviving a Conflict Zone Experience

Компенсационный лагерь – это не поселение, это была просто колонна машин.

Перед нами сотни машин и за нами машины.

Выходить с машин было нельзя.

За нами постоянно следили, наблюдали, кто что делает, где и как.

То есть все, что человек делает в повседневной жизни, мы должны были это делать машинами.

И это было очень сложно.

Ужасно оттекали ноги, болело просто все тело.

Так мы постояли полные два дня и две ночи в этой машине, как и остальные люди.

Сказали, что фильтрация начинается с 14 лет.

Моей сестре 12 лет, она осталась в машине.

Мама, она тогда еще не ходила, и с ней просто не стали возиться.

И хорошо, что она не попала в эту фильтрацию.

Она могла и не выдержать, и просто очень сильно испугаться тех вещей, которые слышали мы.

И когда мы с папой пришли на эту фильтрацию, я думала и понимала, что мне будет очень сложно.

То есть как я могу тут отказаться от Украины?

И я никогда не забуду разговор двух солдат тех ДНР.

Что ты делаешь с людьми, которые не прошли фильтрацию?

Застрелил 10, а дальше не считал неинтересно.

Меня оставили в первой комнатке в этой фильтрационной будке.

У меня взяли документы, отсканировали их, отпечатки пальцев.

И проверяли параллельно с этим телефоном.

И там в этой комнате было 5 человек, 5 таких солдат с оружием.

Я там была одна, и было очень страшно.

Просто стали подкашиваться ноги, когда тот солдат, который лежал на матрасе, сказал,

нравится впереди будут еще женщины, найдем что-то.

Но все-таки они пришли к тому, что я им не нравлюсь, и пришли меня отпустить.

Ну как отпустить? Просто выдалкнули папу.

И ждать отца мне не разрешили.

И сказали, если прошла, ты должна идти дальше.

Папу мы ждали 40 минут.

Конечно же потом уже, когда мы оттуда уехали, нам сказали ехать на Бердянск.

И когда мы уже доехали до Бердянска, папа рассказал, как он пришел на трассу.

Вопросы были самые неприятные.

И не только про власть, про Украину, про ситуацию,

кто, что он тут делает, что он по миру делает дальше.

И было даже вопрос, они ответили, тебе ухаживай, что будет дальше.

То есть мы не знаем, зачем ставили такие вопросы.

А когда поняли, что телефон пустой, проверять там нечего,

то даже не было синьки.

Стали спрашивать, кто он, и давить на этот вопрос.

Они хотели из него что-то выпить.

А то, что говорил им папа, им не нравилось.

Его начали толкать, а потом чем-то тяжело ударили по голове.

И он говорил, что не помнит, что было дальше.

Он напомнился только на улице.

Когда мы ехали по Бердянскому запросу, мы прошли 27 блокпостов.

На каждом блокпосту было одно и то же.

Но тут уже про фильтрацию не спрашивали.

Видимо, фильтрация нужна была там.

Но когда мы увидели флаг, именно жертву закрытный флаг,

мы не могли поверить своим глазам.

Папа сказал, что мы очень рады, мы радимся,

что это может быть очередная провокация,

и мы должны молчать, еще потерпеть.

Хотя бы еще немножко.

И когда мы подъехали, нам кажут «добрый день», «без ласка»,

«как вы можете?»

Папа все делал молча.

Молча показывал машину.

И потому что мы боялись, что это может быть снова

какой-то очередной трассовый лагерь,

где люди просто опопадаются в первые секунды.

Но когда увидели нашу прописку,

и стал нас пытать по рюмку со счетом,

веки жаха его поражил.

Мы поняли, что это наше,

что мы уже на своей земле.

Потому что оккупант не может говорить

таким красивым африканским языком.

И мы видели их шевроны, мы видели их форму.

И мы поняли, да, мы тут на своей земле.

Там даже небо было другое.

Оно было чистое.

Там не было той пыли, которая просто

подпрыгивает и остается в воздухе из-за золота.

И у нас уже появилась надежда,

что мы можем наладить свою жизнь.

Мы можем жить дальше.

Мы это заслужили после всех тех ужасов.

Мы очень хотели жить.